Мероприятие проходило с шиком, блеском, и размахом, свойственным для настолько подходящего повода сбора «золоченых сливок общества». Для кого-то это была возможность расслабиться, кому-то, напротив – рабочее время похлеще дневного. Для блистательной госпожи Хеллс – скорее гремучая смесь одного и другого, подкрепленная некоторым количеством здорового азарта: будучи лишь одной из прекрасных драгоценностей, призванных услаждать взгляды этим вечером, она приняла все доступные меры, дабы стать той самой, которая затмит остальных и заставит сияние других померкнуть.
И, в контраст к разной степени обнаженности белых нарядов других, ныне безупречная фигура певицы скрывалась под тончайшей тканью практически полностью, обтекая соблазнительные выпуклости прелестным образом платья «в пол». Позволяя себе вольность лишь в рискованно-высоком разрезе от левого бедра.
Однако стоило Ёмико шевельнуться, попасть под изменчивое освещение ярких ламп – и ткань оказывалась легче паутины, подчеркивала снежной волной каждый изгиб скрытого под ней тела, позволяя ощутить исходящий от него жар, скрывая все и делая его  доступным, открытым для взгляда и фантазии одновременно. Певица была одета целомудреннее всех – и в тоже время, упорно казалась практически обнаженной. 
Блеск бриллиантовых украшений на платье зачаровывал и слепил тех, кто подчинялся  магии драгоценных камней, а ей в высоких кругах подчинялись практически все.  Так легко и приятно было попасть в плен к этому коварному образу, заворожено  следить за каждым ее движением и старательно отгонять от себя мысли о том, что под этим платьем ведь явно ничего нет. Кроме самой восхитительной мисс Хеллс. 
Запястья, ключицы, изящно вырезанные ноздри и изгибы бровей, вольное пламя волос…  Ёмико знала, какой она производит эффект: восторг и благоговение. Она притягивала взгляды, сверкала и лилась дождем, завоевывала сердца…и пользовалась этим на вечеринке сполна, искусно переходя от одного полезного знакомства к другому. Серебристый смех соперничал пьянящими искрами с чем-то легко алкогольным в ее бокале.

Отредактировано Yomiko Hells (2011-05-14 13:46:44)

Ближайшего – и весьма настойчивого - собеседника Ёмико будто растворило в пространстве, и, пожалуй, лучшей визитной карточки для подошедшего трудно было придумать. Прохладные тонкие пальчики певицы мягко скользнули в протянутую юношей ладонь, блеснули перламутром лака на аккуратных овалах ногтей. Кожа у нее на ощупь нежнее шелка, и от ладони в его руке исходит ощущение удивительной хрупкости – словно пожелай он сжать чуть сильнее…и сделать смог бы многое.
- Это я так мало бываю в высоких кругах, или вы так редко опускаете свой взор с небес на бренную землю? Вот она, истинная мера популярности в шоу-бизнесе – когда ты повелителя одной пятой мира знаешь, а он тебя видит впервые…- Улыбается рыжеволосая красавица в ответ на его дружескую фразу,  с немалой долей самоиронии в интонациях. Тряхнув волосами, она изображает на лице на миг подобающую моменту легкую досаду, и сокрушенно качает головой, подчеркивая – насколько глубоко и безжалостно его слова ранили ее самолюбие. Однако стоит лишь взглянуть в эти смеющиеся карие глаза, чтобы усомниться в искренности демонстрируемых ею печальных эмоций.
– Ёмико Хеллс. Бартоломью, за что вы со мной так жестоко? Неужели я сумела досадить вам чем-то и быть настолько беспечной, что не заметить этого? Это были мои любимые иллюзии собственной значимости и популярности, а вы столь безжалостно...- Сокрушенно покачала головой, позволяя промелькнуть в нежности голоса легкой толике безысходного упрека, и опустила длинную сень ресниц - с должным балансом шутки, кокетства и тени серьезности. Все же...все же в каждой шутке есть доля шутки.

Отредактировано Yomiko Hells (2011-05-14 03:54:12)

Такие взгляды не отметил бы только слепой, но Ёмико Хеллс не жаловалась на проблемы со зрением. В свои годы она бы точно не занимала и половину того положения, которым обладала ныне в жестоком мире шоу-бизнеса, если бы не умела делать из этого выводы, и мгновенно тянуть холеную ручку вслед за тем, что порой столь щедро проносила перед нею Судьба, даруя возможность попробовать взять еще нечто ценное с сияющих ослепительно манящим блеском вершин жизни.
Обаятельно улыбающийся, поддерживающий беседу, и явно не возражающий развить ее в нечто более личное, нежели пара-тройка официальных фраз, которыми следует обмениваться на подобных приемах, глава корпорации Кока-Кола, в фокусе пристального внимания которого она оказалась, был «подарком Судьбы» столь же невероятным, сколь и опасным. Опасным будущим, опасным вмиг скрестившимися на них взглядами собравшихся, словно точками инфракрасных прицелов, опасным настолько, что не задуматься над последствиями возможного согласия было бы просто до сумасшествия неразумно. Протянув руку к настолько высокой звезде можно было на следующий же день превратиться в пыль от сопутствующих ей жерновов, и даже не быть ими замеченной в столь злободневном процессе. Но…но, черт возьми!
- С удовольствием составлю вам компанию, Бартоломью. – Рыжеволосая красавица улыбается ему столь легко и беспечно, что заподозрить ее в серьезных колебаниях практически невозможно. Разве что предположить, что секундная заминка, которую невозможно скрыть, была умело использованной, кокетливой паузой  «для женских размышлений», дабы не выглядеть в его глазах совсем уж легкодоступной собеседницей, что готова метнуться вслед за щедрым предложением еще до того, как фраза будет завершена.  Откровенно лукаво улыбается, и ничто так не красит женщину, как коварство, лишь чуть прикрытое вуалью невинности.
– В конце концов, здесь кажется, вскоре будет очередное выступление – чтож, сфера шоу-бизнеса жестока, и возможность досадить конкурентам тем, что я украду у них все ваше внимание, представляется мне чересчур соблазнительной, чтобы этим не воспользоваться.
Отведенный в сторону бокал, что Бартоломью вложил в ее ладонь за полминуты до того, взблескивает в ярком свете залы, когда певица берет юношу под локоть, готовая покинуть залу и оказаться с ним тет-а-тет. Столь естественным и грациозным движением, что предположить, будто они могли проследовать на указанное им место порознь, было бы слишком опрометчивым. Нет, мисс Хеллс не воспользовалась таким удобным моментом, чтобы прижаться словно бы невзначай к его плечу, сохранив должную в своей безупречной вежливости дистанцию. Лишь чуть приметно сжались тонкие пальчики, погладив необычно белую кожу юноши на внутренней стороне руки – совсем легко, едва ли не украдкой. Словно бы не удержались от внезапно нахлынувшего искушения ощутить – так ли гладка она и нежна, как кажется на первый взгляд.

Отредактировано Yomiko Hells (2011-05-17 19:23:53)

Покидая под ручку с Бартоломью освещенное помещение, и хоть в какой-то мере избегая сейчас прицела общественных взглядов, сказать, что женщина не прикидывала мысленно возможные варианты развития событий, было бы жестоко оскорбить восходящий символ музыкальной эпохи Сайберии. Но какими бы не были ее предположения, последовавшие за закрывшейся дверью на балкон слова со стороны юноши не просто разбили четкие, довольно привычные в ее жизни схемы взаимоотношений впервые увидевших друг друга людей. О, нет, судя по замершей  в виде прекрасной статуи самой себе с чуть наклоненным вбок бокалом в руке Ёмико, они вызвали самый натуральный жесточайший когнитивный диссонанс восприятия происходящего.
Бартоломью пьет вино, словно ключевую воду, и говорит, обращаясь к ней, а на лице женщины стремительно сменяют друг друга эмоции, и одно это есть вернейший показатель – насколько она поражена, насколько серьезно поддалась привычная маска, что никогда ранее не подводила ее в жизни, казалось бы намертво сросшаяся с лицом.
Маска, которая жестко сохраняла любезную, чуть заинтересованную улыбку вне зависимости от того, какие речи вел очередной собеседник  и каким  тоном. Сейчас движение точеных, словно нарисованных тончайшей кисточкой мастером древних красок, бровей, трепет длинных ресниц, мгновенно проявившийся и растаявший без следа подозрительный прищур карих глаз, на миг в растерянности дрогнувшие губы, так и не сумевшие сложится в твердую линию, открывающую характер - внимательному взгляду расскажут многое.  Даже слишком многое, из того, что явно желала бы сохранить внутри себя Ёмико Хеллс.
- Приватный концерт? – Сознание явно ухватилось за хоть сколько-нибудь знакомое, привычное сочетание. «Приватный концерт для главы корпорации Кока-Кола. Таблоиды или вознесут до небес, или разорвут тебя в клочья, Ёмико. Или он имел ввиду совсем не тот концерт? Тогда зачем…все другие слова?». Пожалуй, сейчас была отменная возможность пожалеть, что она не воспользовалась возможностью ускользнуть от беседы и остаться там, в прекрасно видимом с балкона освещенном террариуме. Полном ядовитых змей, сколопендр и тарантулов, которых называли заслуженными хозяевами жизни в этом мире – но это были хотя бы знакомые и прекрасно понятные в своих чувствах и желаниях змеи, сколопендры и тарантулы!
Она чуть отступила, упираясь свободной ладонью в перила позади себя, отвела от юноши взгляд – так, словно была сейчас не в силах смотреть на него прямо и открыто. Иллюзия увеличившегося расстояния, щедро дарованной паузой помогла выдохнуть чуть свободнее, вернула самообладание внутри нее, и для взгляда снаружи уже знакомую взгляду Бартоломью улыбку, чарующую своей естественностью.
- С моей стороны было бы вопиющим безумием сказать «Нет», на вашу столь деликатную просьбу. Разве что уточнить – где и когда вы желаете меня видеть, Бартоломью? – Она не удержалась от легкой иронии, отвечая – всякий житель Сайберии, верно с молоком матери и первой просмотренной в жизни рекламой впитывает в себя понимание, что между понятием «личная просьба» и «безапелляционный приказ» у тех людей, которых можно посчитать в этом городе по пальцам одной руки, стоит обычно твердый знак равенства. Быстрый взгляд из-под ресниц в его сторону, и протянутая тонкая ладонь дотрагивается до белой щеки юноши, вычерчивает абрис скулы легким прикосновением тепла. «Прекрасная попытка оставить между вами побольше расстояния. Браво. Полный провал.»

Тому, что считает, что путь к вершинам славы легок, приятен, и устелен розами, ради сохранения собственной жизни не следует это озвучивать в профессиональной среде жителей шоу-бизнеса. В лучшем случае будет безжалостно осмеян, в худшем – не помогут и самые умелые пластические хирурги  собрать потом ум, честь, и достоинство в нечто презентабельное. Чем выше над другими поднимаешься, тем больше остается за плечами того самого опыта, о котором любят едко пошутить фразами в стиле: «Даже на ютуб она попала через постель.» Положение жестоко обязывало, стремясь к совершенству извращаться красиво.
И, как следует из суровых реальностей нелегкой жизни небожителей шоубизнеса, после какого-то момента жизни количество необратимо переходило в качество, откладываясь лишь где-то в подсознании  накопленным опытом, и уже снисходительным отношением к попыткам удивить  чем-то нетривиальным. И то, что для многих обычных обывателей выглядело совершенно аморальным, в какой-то момент неизбежно превращалось с известной точки зрения в «произведение души и гениально». Но все же, мир был бесконечен, и люди в нем все так же неустанно продолжали изумлять Ёмико своими пристрастиями и пожеланиями – в особенности ярко это проявлялось в отношении занимающих верхние эшелоны власти людей.
Все же, в основном  извращение, это непонимание между людьми в интимной сфере, так если люди поняли друг друга, значит это не извращение, а взаимопонимание – и с каждым можно было или договориться, или найти баланс дозволенного. Хотя встречались в корпорациях и такие экземпляры с желаниями, которые даже у стойкой Ёмико вызывали нервную оторопь и решительный отказ от продолжения взаимоотношений, вне зависимости от того, насколько это отражалось на замедлении ее карьеры. Принципы? Какое-то новое извращение?
…сейчас, ошеломленно глядя в красные глаза шепчущего ей свои мысли и желания беловолосого главы корпорации Кока-Кола, женщина с пронзительной ясностью осознала, что больше никогда не сможет снисходительно кивнуть на какой-нибудь мимолетный завистливый комментарий о том, что, дескать, Бартоломью ви Британия «слишком молод и неопытен для своего поста». Такого ей еще никто не предлагал.
Позабытый бокал выпал из ослабевших пальцев, беззвучно ухнув куда-то в сторону далекого и невидимого сейчас асфальта улицы, когда Ёмико отвечает ему легким, почти незаметным кивком, явно не в силах разорвать контакт взглядов. Словно ви Британия не прятал где-то на одежде какой-нибудь могущественный артефакт, растворяющий волю, превращающий в пыль доводы разума, а сам был им – от спадающей на белую щеку рассыпчатой пряди волос, до столь отчетливо ощутимых на талии ладоней, которым ощущать горячую кожу ничуть не мешала тончайшая ткань платья.
Пожалуй, голос впервые в жизни изменил рыжеволосой женщине, и даже пожелай она сейчас как возможно истово  – не смогла бы шевельнуть непослушными, словно застывшими приоткрытыми губами, чтобы ответить нечто членораздельное. Словно легкокрылая бабочка, рядом с которой без предупреждения вспыхнуло ослепительное белоснежное пламя, и все, на что хватило сейчас Ёмико Хеллс, это опустить почти безвольно ресницы, и сохранить хотя бы остатки собственной воли, поцеловав его – первой.

Еще никогда почва из-под ног Ёмико не уходила столь стремительно и в настолько буквальном понимании этого выражения. Все еще под властью вспыхнувших, ярких, словно искры в глухой ночи, слов, ошеломленная настолько экзотическим порывом едва только десять минут назад увиденного в жизни юноши, она успевает лишь приглушенно ахнуть, да в следующий миг обвить шею Бартоломью кольцом горячих рук, чтобы помочь ему распределить вес ее тела на руках как можно удобнее сейчас. Весь путь до лифта она не произносит ни слова, словно пытается воспользоваться этими краткими мгновениями, что проходят как одно, чтобы хоть как-то прийти в себя. И до безумия затрудняет сейчас ей эту задачу ощущение прижимающих ее к груди юноши рук, оказавшихся удивительно сильными для столь стройного тела, шепот, который не прекращает звенеть в ушах, ощущение от легкого, почти незаметного, но такого волнующего соприкосновения тела к телу. Право, тонкость подобную паутине ее платья, и мягкую ткань футболки при всей фантазии не назвать бы сейчас должной границей между ними.
…склоненная голова, и рыжие волосы словно расправленная медь, чистейшего сбора, «стекают» о плечу и части спины Бартоломью, причудливой наметкой алого плаща. На миг прильнувшая щека – нежный, розоватый оттенок к мраморно-белому, скольжение шелкового тепла в едва ощутимом ласкающем движении. Неуловимый поворот, и обжигает на выдохе прикосновение темно-красных губ к чувствительному местечку за его ухом, трогает почти украдкой, палящей в своей мимолетности страстью короткого прикосновения. Сплетающиеся на мгновение между собой алые и белые пряди, узором прекрасным в своей первозданной изысканности, и Ёмико делает еле заметный вдох, впервые столь близко знакомясь с ароматом его тела…
Проклятые несколько секунд, которые так стремительно слились в одну!
Прохлада гладкой стенки лифта чуть приводит в себя, было посмев разогнать возникший в голове туман…Что вмиг вернулся, как только поверх ее тела прижалось мужское – контрастом тепла с леденящей спину поверхностью стены. И, вместо расчетливой страсти вдруг приходит безумная нежность, и прекрасно понимая, что делает, Ёмико прижалась к нему всем телом, чуть слышно шепча в манящие губы:
-  Никогда - слышишь, никогда - не надо спорить со своими желаниями… - И распахнула губы навстречу его поцелую, и он был не похож на все, что были раньше. Когда-то. Давно. Наверное, тысячи лет назад.
Ее бы воля – лифт не доехал бы до своего назначения никогда, замерев где-то в пустоте пространства между «этим» и «тем», щедро позволяя обнимать прижавшееся к ней юношеское тело, льнуть в ответ, запускать задрожавшие от предвкушения пальцы в белый шелк волос, собирать в ладони, сжимая, и вновь выпускать, испытывая чувственное, почти животное наслаждение от возможности повторить это вновь и вновь. Жаркие губы Ёмико умелы и требовательны, она берет поцелуй с не меньшим желанием, чем дарит его через миг, превращая простое прикосновение в безудержную, пьянящую своей вседозволенностью схватку губ, языков, дыхания.

Женщина выгнулась, едва касаясь твердого сидения лопатками, помогая его пальцам расстегнуть молнию на платье дальше, без труда. Глаза Бартоломью сияли, и она невольно улыбнулась ему в ответ, той шальной и откровенной улыбкой, которая так часто сводила ее поклонников  с ума, никому ранее не достававшись из такого положения. Еще через  миг она нашла его губы, потянувшись вперед, и впилась в них своими, не давая ему возможности ответить. Она была такая настойчивая и горячая, так сильно сжимала его плечи, запястья, так уверенно раздвигала ему ноги коленом – чтобы дойдя до точки соприкосновения прижаться там до ослепления умело, потереться, заставить задержать дыхание от первого настолько бесстыдного прикосновения... Несколько упоительных минут они целовались, вздыхая и постанывая, она стискивала его коленями, а он впивался пальцами в ее бедра, сейчас открытые для любых прикосновений.
Губы Ёмико были сейчас совсем податливыми, гладкими и нежными, и они сами раскрылись перед ним, ему не пришлось делать этого силой. Прикосновение их было ласкающим, щекочущим,  пускающим по телу волну сладких мурашек, предвестницу более сладкого ощущения. На миг отстранившись от Бартоломью, Ёмико  вздохнула, облизнувшись , и следом положила руки ему на плечи, придвинулась ближе. И вдруг сильным поцелуем впилась в его рот, запрокидывая ему голову. И в долгих секундах новой яростной схватки, борьбе за контроль, сплетенные между собой тела как-то неуловимо для сознания поменялись местами, и вот уже Ёмико смотрит на юношу сверху вниз, укрывает обоих соскользнувшей с обнаженных плеч пеленой алых волос, властно сжимает коленями его бедра.
Платье скользнуло вниз, складываясь вокруг тонкой талии, открывая взгляду снизу совершенное тело, что, казалось бы, все состояло из красивых округлостей - грудь, бедра, колени, плечи, живот, сплошные гладкие и ровные изгибы, ни следа свойственной порой моделям чрезмерной худобы и угловатости. Особенно завораживают взгляд белеющие сейчас в полумраке салона безупречные полусферы грудей с розовыми торчащими сосками.
Замерев на миг, Ёмико окидывает его взглядом, так жадно впитав каждую черточку, от белых растрепанных волос, гладкого юношеского торса, красных глаз и до приоткрытых губ, словно пыталась запечатлеть открывшуюся ей сейчас картину в своей памяти навсегда. На то, чтобы избавить его от совершенно ненужной сейчас обоим одежды, ушло у нее совсем мало времени – сказывался немалый в подобных действиях навык.
Аловолосая, белокожая, с потемневшим от желания взглядом и откровенными, решительными движениями – Ёмико не отдавалась мужчине под ней, она брала. Словно вбирала его в себя, впитывала, подчиняла и сжимала крепко, горячо, то приникая к нему всем телом, вжимаясь лицом в изгиб его плеча и шеи, дыша им и все никак не имея возможности насладиться полностью, растворяясь в нем, то отклоняясь назад, упираясь ладонью позади себя, так что под белоснежной кожей вычерчивался изящный изгиб мышц. Щедро отдавая себя, как десятки раз до этого отдавала себя фанатам и зрителям на сцене, под безжалостным светом софитов. Только на этот раз в сплетающейся с Бартоломью любовной схватке рыжеволосой женщине было чертовски мало игры. Желание было – яркое, неудержимое, жесткое в своей требовательности.

Отредактировано Yomiko Hells (2011-05-20 00:33:22)

Ёмико занимается любовью так же, как живет – ярко, безудержно, страстно. Поцелуи ее горячи, движения требовательны, ласки узких ладоней нетерпеливы и умелы, словно распростертое под ней тело сродни лишь новому музыкальному инструменту, из которого женщина стремится извлечь за каждый миг близости весь доступный максимум звучания – стоном, криком, тяжестью дыхания, его все ускоряющейся частотой.
Страсть огневолосой певицы похожа на пламя, такая же всеобъемлющая, неукротимая, и порой не разобрать, в какой миг жаркий поцелуй превращается в укус, когда губы сжимают его белую кожу, пробуют на прочной на границу между болью и наслаждением, ни разу, однако, не преступив эту грань чрезмерно в своем желании открыть все доступные ему возможности чувственности. Там, где вплетается в чистое наслаждение тонкая нить боли, оттенком в контраст, уносящим на неизведанные ранее вершины доступное тело, следом приходит не менее отчетливая нежность, отчетливая в своем безумии.
Он обнажен, но это вряд ли соответствует истине хоть на миг – укрывают белую кожу юноши ее поцелуи, причудливым узором ласки неотрывно кутают ладони,  дразнящим, царапающим прикосновением острых коготков проверяя, насколько чувствительно то одно, то другое отзывчивое в мужском теле местечко, скользят томной, тягучей словно мед лаской медные пряди волос, когда Ёмико прогибается, чтобы прильнуть к нему крепче, теснее, глубже…
...взяв себе доминирующую роль, женщина не отпускает ее до конца, щедро позволяя им обоим насладиться каждым мгновением близости, сжимая коленями его бедра, оставив на плечах, предплечьях, на тонких, словно девичьих запястьях Бартоломью «метки страсти»: тонкие алые полоски, багровые полумесяцы. Там, где от самых острых приливов чувств Ёмико впивалась в него острыми гранями овальных ногтей, пытаясь удержать неизбежно соскальзывающее в пылкую, жадную, наполненную до краев темным удовольствием и желанием бездну сознание, и проигрывая в этой схватке, чтобы быть победительницей, и с ним разделить победу. В ослепительной, непревзойденной по своей силе вспышке блаженства, после которой не менее долго баюкает тело сладкая, томная, расслабляющая нега.
…лимузин едет куда-то сквозь ночной город, и весь салон его сбит в какое-то фантастическое гнездо, смяты, скручены мягкие покрывала, по углам валяется отброшенная в давно прошедшие моменты одежда – его и ее. Вытянувшаяся рядом с Бартоломью обнаженная женщина ослепительна в своем чувственном бесстыдстве  – сияющий взгляд карих глаз, припухшие от его поцелуев губы, алые, словно раскрытая рана, подпершая нежный абрис щеки ладонь, и спутанный от любовных утех багровый шелк волос, что не укрывает, а скорее подчеркивает ее наготу. Есть мало зрелищ , что приятнее взгляду, чем отдыхающая после любовных ласк красивая, удовлетворенная женщина.
- А теперь – к тебе?...- Накрутив на указательный палец белую прядь его волос, полувопросительно-полуутвердительно спрашивает она у своего молодого любовника.